Огонь не погас

Я зажигаю Штатол — и помню, что этот огонь хотели погасить.

Моих прадедов крестили силой. Над могилами жгли резные столбцы, рубили священные рощи, за моление наказывали. А роща была не просто деревьями. Кереметь — это поляна среди леса, где род встречал своих богов: на ветви вешали кашу, ставили свечи кругом, и лес стоял вокруг стеной. Срубить кереметь значило отнять у рода место, где он говорил с небом. И народ замолчал. Не отрёкся — замолчал, потому что иначе было нельзя. Вера ушла туда, где её не отнять: в дом, в слова старших, сказанные вполголоса, в то, что делали, не называя вслух.

Кто-то уносил её с собой — за Волгу, на Урал, ещё дальше, — лишь бы сберечь. Громких рассказов о них не осталось. Осталось то, что они сберегли. Остались мы.

Я не меряю эту боль годами и сносками. Я её ношу. И когда при мне говорят, будто у эрзян «не было своей веры», я слышу в этих словах тот же топор, что рубил рощи.

А потом я поднимаюсь на курган. Звучит торама. Поднимают восковую свечу в рост человека — воск для неё свозят отовсюду, где живут эрзяне. Рядом — люди, мне прежде незнакомые, и вдруг становится ясно: мы одного рода. Старший обращается к Инешкипазу, и я слышу слова, которые могли не дойти до меня. Но дошли.

Огонь не погас. Его передали мне — через молчание, через страх, через тех, кто его не отдал. Теперь мой черёд: не дать ему погаснуть и передать дальше.